Танки возвращаются в бой

 

Галкин Ф. И. Танки возвращаются в бой. — М.: Воениздат, 1964. — 288 с. (Военные мемуары) / Литературная редакция Б. П. Скорбина. // Тираж 30 000 экз.

 

На Керченском полуострове

 

Утро 31 декабря 1941 года было обычным для Закавказья. Зимнее солнце, пробиваясь сквозь туманную дымку, уже золотило долины, бросало розовые блики на белоснежные шапки гор, на склонах которых темными пятнами выделялись лесные массивы. Чистый прозрачный воздух наполнял легкие, бодрил и придавал силы.
Но к полудню голубизну неба начали застилать тяжелые серо-свинцовые тучи, а вскоре закружились и белые пушинки снега. Описывая замысловатую кривую, они некоторое время парили в воздухе, а потом, как бы штопоря, опускались на землю.
Лощина, в которой расположился городок учебного автомобильного полка, километрах в семидесяти от Тбилиси, уже не первый раз за эту зиму одевалась в белоснежное покрывало. Но всегда ненадолго. День-два полежит снежок да и исчезнет под лучами зимнего солнца. Не растает, а просто испарится, как бы высохнет, не оставив даже следа.
Как помощник начальника Автобронетанкового управления Кавказского фронта, я уже вторую неделю находился в полку, выполняя с группой офицеров задание командования.
«Со снежком, с морозцем, как у нас в России, будет новогодний-то вечер, — думал я, направляясь через плац в штаб полка. — Неплохо бы такой вечер провести с семьей за новогодним столом». [4]
В штабе ожидал меня отнюдь не новогодний, но приятный сюрприз: посыльный из Тбилиси привез записку от моего начальника генерал-майора Михаила Ивановича Павелкина. Генерал сообщал, что фашистские войска выброшены с Керченского полуострова, предстоит дальнейшее развитие операции и мне необходимо сегодня же выехать в Краснодар, чтобы организовать службу технического обеспечения автобронетанковых войск.
В Тбилиси добрался поздно. Торопя шофера, — скорее в управление! — я невольно залюбовался городом. Мягкий снежок белым пухом присыпал улицы и крыши домов, посеребрил стройные кипарисы, сделал невидимыми очертания гор. Только мутная ворчливая Кура ярче, чем обычно, выделялась среди каменистых берегов да белые арки мостов, словно кружева, повисли над бурлящей водой.
Генерал Павелкин был весел и возбужден:
— Зря, выходит, вы беспокоились, что всю войну проторчим в Тбилиси. Попрощайтесь с семьей и немедленно выезжайте. Первый эшелон пятьдесят пятой танковой бригады отправляется на фронт со станции Навтлуг в час ночи. Не опоздайте!
Я взглянул на часы: стрелки подползали к 23.30. У меня в запасе не больше часа. Сборы недолги. Но и на деловые расспросы почти не осталось времени.
— Какими средствами технического обеспечения мы будем располагать? — поспешно спросил я генерала, уже надевавшего шинель.
Поняв мою озабоченность, он ответил медленно, успокаивающе:
— На днях погрузим склад бронетанкового имущества. Фронтовая ремонтная подвижная база заканчивает формирование и тоже двинется к фронту. Вслед за ней пойдет железнодорожная ремонтная мастерская.
— Но эта мастерская смонтирована в вагонах, и вряд ли удастся перебросить ее в Керчь, — заметил я. — А какие плавсредства есть у штаба фронта?
— На месте будет виднее. — Павелкин протянул мне руку. — Спешите. Через несколько дней встретимся...
Опустевший тбилисский перрон обволакивали клубы шипящего пара: эшелон готовился к отправлению. Я едва [5] успел втиснуться в офицерскую теплушку, скудно освещенную огарком свечи. Лязгнули буфера, покатились, застучали колеса. Новый, 1942 год я встретил в пути, у чугунной печурки, вместе с группой офицеров 55-й танковой бригады, которой командовал полковник Максим Денисович Синенко.
Ночью подморозило, потянула поземка, холод стал пробираться в теплушку, штрихуя стыки досок белым игольчатым узором. Разговоры смолкли, все закутались в шинели и подремывали, экономя силы — впереди нас ожидало много бессонных ночей.
3 января утром эшелон прибыл в Краснодар. Я быстро разыскал штаб фронта и через час-другой, получив необходимые сведения, довольно отчетливо представлял себе сложившуюся обстановку.
25 декабря 51-я армия под командованием генерал-лейтенанта Владимира Николаевича Львова пятью отрядами, посаженными на десантные суда, во взаимодействии с 44-й армией и силами военно-морского флота форсировала Керченский пролив.
26–28 декабря, несмотря на сильный шторм, ледостав и артиллерийский обстрел, армия высадила на Керченский полуостров четыре десанта общей численностью до 1600 человек, а 30 декабря после упорных боев овладела Керчью. В течение трех последующих дней 46-я пехотная дивизия противника и некоторые другие его части были отброшены с полуострова за Парпачский перешеек, и наши войска вышли на рубеж Киет — Сеит-Асан — Ново-Покровка, освободив около 170 населенных пунктов.
Одновременно 44-я армия, взаимодействуя с кораблями Черноморского флота, начала десантные операции в районе Феодосии. Передовой отряд, высадившийся в ночь на 29 декабря, овладел Феодосийским портом и восточной частью города. Во второй половине дня отряд завязал бой с частями 4-й горной и 8-й кавалерийской румынских бригад, подоспевшими на помощь феодосийскому гарнизону. Однако вражеское сопротивление было сломлено, и к исходу 29 декабря наши войска полностью овладели Феодосией и заняли прилегающие высоты горы Лысая. К 1 января 1942 года на феодосийском плацдарме уже закрепились две наши дивизии — 236-я стрелковая и 63-я горнострелковая. [6]
Обо всем этом мне подробно рассказал начальник отдела ремонта Автобронетанкового управления майор Круподеров.
— Хлебнули мы горя с высадкой сто двадцать шестого отдельного танкового батальона, — вздохнул он. — Штормило так, что два раза пришлось возвращать людей в Новороссийск.
Перед нами лежала карта, и я, зрительно представляя себе путь наших войск, спросил:
— А где же сейчас противник?
Майор Круподеров огорченно улыбнулся.
— Противник, к сожалению, ускользнул. Понял, что дело пахнет ладаном, бросил орудия, машины и побежал.
— А ведь он должен был оказаться в «мешке»!
Круподеров развел руками и стал пояснять, как и почему выскочили из «мешка» гитлеровские войска...
В первые дни января морозы усилились, движение судов через пролив прекратилось, и войска подвозили только корабли через порты Камыш-Бурун и Керчь. Затем, впервые за десятки лет, Керченский пролив покрылся прочным ледяным панцирем, и главные силы 51-й армии начали переходить его по льду. На помощь зиме пришли саперы, и вслед за стрелками двинулись конные обозы, автомобили, легкая артиллерия и даже гусеничные тракторы.
Днем и ночью от косы Чушка до маяка Еникальский темной извилистой лентой тянулись войска. Авиация противника, естественно, делала все, чтобы разбомбить ледовую дорогу. При каждом налете на нашем пути вставали ледяные смерчи, лед дыбился и вспухал черными полыньями. Но бойцы шли и шли. Мороз, как искусный сварщик, накладывал на трещины ледяные швы, саперы огораживали полыньи или немедленно сооружали объезды. Объездов появилось так много, что дороги стали похожи на затейливый орнамент, вытканный на белом полотне.
Шторм между тем не утихал, но командование фронта решило высадить еще один десант — в Евпатории, и это было сделано 5 января. Стрелковый батальон на мелких судах подошел к Евпатории, захватил плацдарм и при поддержке местного населения освободил часть города. Однако противник подтянул несколько частей и [7] задержал дальнейшее продвижение десантников. Командование не смогло помочь им — мешал бушевавший шторм. Горстка храбрецов около трех суток вела тяжелые уличные бои, ежеминутно ожидая подкрепления. Но море словно взбесилось, невозможно было не только высадить ни одного бойца, но даже выгрузить ящики с патронами. Весь батальон погиб в неравном бою.
А тут, как на беду, неожиданно потеплело и развезло ледовую дорогу через Керченский пролив. Переправа войск приостановилась, начались перебои в снабжении армии. Движение возобновилось лишь позднее, но зато уже не прекращалось до весны.
Противник в это время закреплялся на Парпачском перешейке и вел бои местного значения. Как только улучшалась погода, в воздухе появлялись вражеские самолеты, вели разведку, бомбили.

15 января после артиллерийской и авиационной подготовки гитлеровцы перешли в контрнаступление, нанося главный удар на фронте нашей 44-й армии. Прямым попаданием бомбы в помещение штаба был тяжело ранен командарм 44 генерал-майор Первушин и убит член Военного совета Комиссаров.
Части армии начали отходить к Феодосии. Попытка использовать 126-й танковый батальон, прибывший сюда лишь 11 января, оказалась неудачной. Вместо того чтобы бросить его целиком для контратаки на главном направлении, батальон раздробили и поротно «роздали» стрелковым дивизиям. В результате он потерял 19 танков, а существенной помощи никому не оказал.
К 18 января войска 44-й армии оставили Феодосию и отошли на рубеж Ак-Монай — Дальние Камыши. Части 51-й армии также отошли на Ак-Монайские позиции. Здесь контрнаступление противника было остановлено. Но геббельсовская печать стала превозносить «подвиг» своих двух армейских корпусов, наступавших якобы на восемь советских дивизий и две бригады. Фашистские пропагандисты, как всегда, лгали. На этом участке фронта с нашей стороны действовали только пять дивизий, да и то неполностью укомплектованных. К тому же некоторые части этих дивизий или находились в пути, или ожидали погрузки.
Через десять лет после окончания войны гитлеровский генерал-фельдмаршал фон Манштейн, руководивший [8] всеми действиями войск противника в Крыму, попытался еще раз набить себе цену. В книге «Утерянные победы» он писал, что русские будто бы потеряли 10000 пленными, 177 орудий и 85 танков. На самом же деле в Феодосии, в частности, дрался только один танковый батальон, потерявший, как уже упомянуто, 19 танков. Это простое сопоставление цифр убедительно показывает, как беспардонно лгут битые фашистские генералы.
В первой половине января на Керченском полуострове закончилось сосредоточение наших главных сил и их тылов. В двадцатых числах на полуостров перешли и все управления. Организовался Крымский фронт под командованием генерал-лейтенанта Дмитрия Тимофеевича Козлова.
В конце января кроме 55-й танковой бригады у нас появились новые танковые части и соединения, укомплектованные машинами Т-34 и КВ. Прибыл 229-й отдельный тяжелый танковый батальон. В порту Камыш-Бурун разгрузились также 39-я и 40-я танковые бригады, укомплектованные «тридцатьчетверками». 39-й бригадой командовал подполковник Вахрушев, 40-й — подполковник Калинин.
Бригаду Калинина я встречал в порту Камыш-Бурун. Общее внимание привлекли мощные, но очень подвижные «тридцатьчетверки». С первого же взгляда вызывал симпатию и невысокий, внешне строгий комбриг. Перемежая речь полюбившейся присказкой «интересный мужчина», Калинин распоряжался спокойно, уверенно, видимо, чувствовал себя «в своей тарелке».
Мы познакомились и внимательно оглядели друг друга.
— Каковы ваши замыслы, товарищ комбриг? — спросил [9] я, невольно наблюдая, как он, сняв ушанку, не спеша поглаживает ладонью широкую лысину. — С такими машинами грех сидеть на месте и ждать...
— Кого интересуют наши планы? — ворчливо ответил Иван Петрович. — Есть начальство. Куда пошлют — туда и пойдем.
Но, очевидно, Калинина самого не удовлетворило такое формальное рассуждение «службиста», и он тут же добавил:
— А вообще-то, интересный мужчина, если бы нас с Вахрушевым использовали для концентрированного удара, да еще добавили двести двадцать девятый батальон, то мы, думаю, за два дня провели бы сквозь немецкую оборону две-три наши дивизии и закрыли немцам выход из Крыма. Выпускать их живыми ни к чему.
Эти слова уже звучали совсем по-иному, и вечером, докладывая генералу Павелкину, я подчеркнул:
— У Калинина настроение боевое. В танковых экипажах преимущественно комсомольцы. В «тридцатьчетверки» просто влюблены. Ждут не дождутся настоящего дела.
— Вера в свое оружие — залог победы, — рассудительно заметил генерал и тут же перевел разговор на будничные производственные дела. Я посетовал на отсутствие необходимых ремонтных средств, несколько раз спросил генерала, что будем делать, когда начнутся бои, но Павелкин уклончиво ответил:
— Ты инженер, сам и решай.
Оснований для беспокойства за восстановление в ходе боев поврежденных танков было более чем достаточно. Из фронтовых средств технического обеспечения на полуостров перебрались только склад автобронетанкового имущества и две ремонтные части. Одна из них — гарнизонная мастерская, специализировавшаяся на ремонте колесных машин, развернулась в Керчи. Другая — подвижная ремонтная база № 49 сосредоточилась в балке, в километре от поселка Алибай. Она и была, по существу, единственной танкоремонтной базой, какой располагал фронт для обслуживания двух, а в дальнейшем трех общевойсковых армий, насчитывавших сотни легких, средних и тяжелых танков.
В состав фронта в то время входила и железнодорожная рембаза со значительными производственными [10] мощностями. Но она осталась в Новороссийске и простояла там без дела до конца операции. Перебросить ее на полуостров мы не смогли, так как база была привязана к железнодорожным путям.
В 49-й ПРБ (подвижной ремонтной базе) трудились главным образом бывшие рабочие промышленных предприятий. Они не имели навыков ремонта танков, тем более в полевых условиях. Начальник базы А. И. Лаптев хорошо знал технику, но не отличался административно-хозяйственными способностями. Правда, этот недостаток восполнял военком базы старший политрук И. И. Морозов, много сделавший для того, чтобы облегчить солдатам-ремонтникам их тяжелый труд.
Больше всего тревожило нас полное отсутствие эвакуационных средств. Без них мы чувствовали себя как без рук. Приходилось рассчитывать только на эвакуационные отделения в танковых полках и бригадах. Но они были настолько маломощны, что потребностей наших удовлетворить никак не могли. Их главные эвакосредства — тракторы ЧТЗ-60 в ту пору отличались тихоходностью и большой уязвимостью. Достаточно было одной пуле попасть в радиатор или топливный бак, и трактор выбывал из строя. А ведь «челябинцы» все время работали под огнем противника!..
Позднее командующий фронтом приказал создать армейские эвакороты и СПАМ (сборный пункт аварийных машин). Но опять мы столкнулись с трудностями: где взять для них материальную часть? Наспех собранные в машинно-тракторных станциях тракторы не намного улучшили дело.
Мало надежд мы возлагали и на войсковые средства ремонта. Армейские ремонтно-восстановительные батальоны имели лишь по одному отделению для ремонта танков, а роты технического обеспечения в танковых бригадах были укомплектованы неполностью. К тому же, как только начались бои, эти роты стали редеть — нести потери в людях и технике.
Справедливости ради, скажу прямо: полностью подготовиться к техническому обеспечению боевых действий войск в масштабах задуманной операции мы не успели и вынуждены были «изворачиваться», изыскивать средства и возможности на месте, на ходу. Причем в наши кланы непрерывно вносил коррективы противник. 
Например, рота технического обеспечения 55-й танковой бригады прибыла на полуостров только 3 февраля. Не успел транспорт «Красный Профинтерн», на котором находились тылы бригады, ошвартоваться в порту Камыш-Бурун, как его атаковали вражеские самолеты. В носовую часть корабля ударила бомба. Вспыхнул пожар, огонь охватил верхнюю палубу, затем проник в трюмы. Создалось критическое положение. Вот тут-то и проявились в полную меру великолепные качества советских воинов — их самоотверженность и героизм. Команда корабля, тыловые подразделения, и главным образом ремонтники, трое суток боролись с пожаром. Они гасили огонь в одном месте, но он неожиданно пробивался в другом. Языки пламени подобрались к таре с горючим. Взорвались, выбросив длинные огненные столбы, бочки с бензином и автоцистерны. Весь порт казался освещенным нестерпимо яркой иллюминацией.
С большим трудом удалось потушить пожар, но все же в огне погибло немало ценной техники, в том числе одна ремонтная мастерская и четыре автоцистерны. Когда же рота двинулась в район сосредоточения, она снова попала под бомбежку и потеряла еще одну мастерскую.
В первые же дни пребывания на фронте большие потери понесла и рота технического обеспечения бригады Калинина. На марше она тоже попала под бомбежку: две ремонтные мастерские (их на фронте обычно называли летучками) превратились в груду покореженного металла.
Наши войска готовились к наступлению, чтобы полностью освободить Крым от фашистских захватчиков. В ходе подготовки осуществлялись частные операции, захватывались населенные пункты и господствующие высоты. Немцы, со своей стороны, совершенствовали оборону и упорно дрались за каждую высотку, а на некоторых участках фронта вели артиллерийский и минометный огонь и даже предпринимали вылазки. В этих условиях все чаще стали вводиться в бой наши танки, и, конечно, росли потери. Для ремонтников начались боевые будни, заполненные напряженным трудом.
Прежде всего, стали выходить из строя танки Т-26. И не всегда от попаданий вражеских снарядов. Резиновые бандажи опорных катков не выдерживали больших [12] переходов по развороченному после дождей, а затем окаменевшему от морозов грунту.
В запасе катков не было. Что делать? Помогла русская смекалка. В Керчи, на заводе имени Войкова, взорванном еще в ноябре 1941 года, чудом сохранились небольшая вагранка и томильная печь. Кадровые рабочие — термитчик и литейщик (жаль, не осталось в памяти их фамилий) — взялись за дело. Через две недели ремонтники получили цельнолитые катки из ковкого чугуна. Правда, катки гремели по гусеницам, но танки бегали достаточно резво, на переходах не застревали и уверенно шли в бой.

Трудности наши увеличились, когда стали выбывать из строя танки Т-34 и КВ. На их ремонт пришлось целиком переключить 49-ю подвижную ремонтную базу, а восстановление танков Т-26 поручить войсковым подразделениям. Но через два-три дня стало ясно — для войск эти работы не по плечу. Тогда-то я вспомнил о 13-й стационарной ремонтной базе, оставшейся в Тбилиси. Может быть, она поможет нам? Своими соображениями поделился с генералом Павелкиным.
— Давайте попросим помощи у Закавказского округа. В тринадцатой базе много квалифицированных людей, и без ущерба для округа она может выделить нам несколько ремонтных бригад.
Генерал Павелкин, видимо, не поверил в успех моей затеи.
— Военный совет не пойдет на это.
Но я не отказался от своих намерений.
Через два дня в Автобронетанковом управлении появился незнакомый генерал с улыбчивым румяным лицом и веселыми искорками в глазах. Он долго беседовал с Павелкиным, потом подошел ко мне и без тени официальности представился:
— Вольский, генерал-инспектор автобронетанковых войск Красной Армии. Вот, приехал к вам... В распоряжение заместителя наркома Мехлиса.
— А разве он здесь? — вырвалось у меня.
— Здесь, — улыбнулся Вольский и почему-то хмыкнул. — Ну ладно, выкладывай свои нужды. В Москве мне сказали, что ты опытный ремонтник.
— Что с того, — возразил я. — Ремонтник я стационарный, до войны был начальником тринадцатой базы. [13]
А здесь совсем другое дело: полевые условия и ограниченные средства...
— Но ты предлагаешь просить людей со своей прежней базы?
«Ясно, — подумал я, — Павелкин уже доложил». И твердо ответил:
— Так точно. На тринадцатой хорошие кадры, знающие машину Т-26, а у нас их две бригады, полк да отдельные батальоны.
Генерал Вольский на минуту задумался, а затем сказал:
— Дай на всякий случай список тех, кого хотел бы заполучить. Попробую поговорить с замнаркома.
Я обрадовался и тут же попросил:
— Хорошо бы откомандировать к нам начальника производства капитана Толмачева и начальника ОТК воентехника первого ранга Карцева. Знающие люди! А пятнадцать — двадцать мастеровых они подберут сами.
— Но ведь рабочие — вольнонаемные. Согласятся ли пойти на фронт?
— Не сомневайтесь, товарищ генерал. Обещали прийти по первому зову.
— Вот как! Неплохо. Так и будем держать, — заключил Вольский и протянул мне руку.
Вскоре был подписан приказ о назначении капитана Толмачева старшим помощником начальника отдела ремонта, а через несколько дней заявился и он сам. Мы обрадовались встрече, вспоминали Тбилиси, много говорили о предстоящей работе на фронте. Позднее как-то ранним утром мне сообщили, что явилась группа гражданских людей, которые спрашивают военинженера второго ранга Галкина. Я вышел и сразу увидел улыбающееся, довольное лицо Николая Федоровича Карцева, а вокруг него знакомых рабочих тбилисской базы. [14]
Не гася своей обычной иронической улыбки, Карцев по всем правилам устава доложил о прибытии группы ремонтников. Я поблагодарил их за отзывчивость. Ведь как-никак все рабочие были «бронированными» и имели полное право остаться в тылу.
— Зачем мало людей просил, товарищ начальник? — спросил с характерным армянским акцентом слесарь Сергей Кананов.
— Многие обиделись, что их не вызвали, — подтвердил горбоносый Манукян. — Инженеры Марго Токманджан и Семенова тоже хотели ехать, но начальство инженеров не пустило, раз, говорят, не вызывали.
Честно говоря, у меня сразу улучшилось настроение. Рабочий класс — золотой народ!
— Ничего, ребята, — ответил я. — Каждый из вас стоит троих.
Все прибывшие с базы № 13 гордились своей ролью добровольцев-фронтовиков. А уж я-то знал, что мастерство таких, как С. С. Кананов, И. М. Титаренко, М. О. Аветисов, Ф. М. Шабунин, Р. X. Казаров, А. В. Селезнев, М. К. Гукасов и других, на фронте очень и очень пригодится.
— Учтите, здесь стреляют, — шутливо бросил я, наблюдая за выражением лиц «штатских». — Не испугаетесь?
— Зачем обижаешь? — откликнулся Кананов. — Теперь все воюют. Разве мы хуже других!
— Рабочий человек хоть в самом пекле свое дело делать будет, — поддержал его Карцев. — Чего теряем время, товарищ начальник? Говори, куда нам идти?
Всю бригаду я направил в расположение 44-й армии.
Нужно сказать, что после отступления гитлеровцев полуостров представлял собой настоящую пустыню: ни [15] деревца, ни кустика, выкорчеваны и сожжены даже пни и корни недавно красовавшихся здесь деревьев. От большинства поселков остались лишь развалины из крымского ракушечника и темные, наполненные снегом и грязью, ямы подвалов. Где укрыться слесарям, механикам, техникам? Где пристроиться с ремонтом? Придется вести ремонт на открытом, зачастую простреливаемом поле, там, где застыли подбитые или сгоревшие танки.
На первых порах рабочим 13-й базы пришлось очень тяжело. Все они прибыли из Тбилиси налегке, надеясь на крымское тепло, а их встретили двадцатиградусные морозы с пронизывающим свирепым ветром. Войсковые интенданты не только не могли обеспечить «гражданских» обмундированием, но несколько дней даже не кормили их — не положено!.. И все же люди, добровольно пришедшие на фронт, начали ремонтировать боевые машины. На время короткого отдыха они забирались в щели, отрытые прямо под танками, и укрывались холодным, задубевшим брезентом, чтобы хоть немного согреться.
К чести рабочих, следует отметить, что все невзгоды они переносили стойко и ни на что не жаловались. К стыду своему, о неполадках с питанием я узнал только через несколько дней.
Приехал как-то в район Парпачь, куда были отбуксированы требующие ремонта машины Т-26 (их уже начали ремонтировать тбилисцы). Первые же вопросы, которыми рабочие забросали меня, относились к положению на фронте: «Когда будем наступать?», «Почему стоим на месте?», «И не воюем вроде, а потери несем...»
— Наступать будем тогда, когда решит командование, — ответил я. — А пока наша задача — восстановить все неисправные танки. [16]
— За нами дело не станет. Работаем на совесть.
— Молодцы! А как вас встретили, как кормят, как устроились?
— Встретили нормально, — спокойно ответил за всех Карцев. Потом оглядел своих друзей и внешне равнодушно добавил: — С харчем немного туговато. Только сегодня кормить начали.
Я разволновался:
— Что же вы молчали, товарищ Карцев? Почему не сообщили? Чем питались эти дни?
— Ничего страшного. Свои запасы из мешков вытащили и доедали. Да и войсковые ремонтники иногда к котлу приглашали. А вчера уже пришло приказание начальника тыла фронта.
— Не беспокойтесь, товарищ инженер, — отозвался Кананов. — Когда брюхо свободно, голова лучше работает. Наш Аветисов, к примеру, раньше ничего не изобретал, а здесь сразу сколько придумал!
— Зачем смеешься? — беззлобно огрызнулся Аветисов.
— Какой может быть смех! Проводку с немецкой машины на «двадцатьшестерку» приспособил? Приспособил.
Я взглянул на Карцева, и тот пояснил:
— У двух танков сгорела электропроводка, а в запасе проводов нет. Как выпустить машины из ремонта? Аветисов собрал проводку с подбитых немецких танков и скомпоновал комплекты.
Аветисов, черноволосый, сухощавый, похожий на цыгана, переминался с ноги на ногу и мял в руках паклю. Я поблагодарил его за инициативу:
— Спасибо. Хороших дел стесняться не надо.
— Почему лучше Кананов про себя не скажет? — Аветисов указал глазами на друга. — Ведь это он нас [17] научил броню сверлить, съемник для подшипника балансира сам сделал. Об этом бы и рассказал...
Я заметил, как смутился Кананов, и переменил тему:
— Ну, а как вы разместились здесь?
— Вот наша гостиница, — показал Карцев на щели, вырытые под танками. — До вчерашней ночи здесь жили. Холодновато и не очень мягко, однако терпимо. А теперь обнаружили целые хоромы, и разместились, как в санатории. Свету, правда, маловато, да ведь мы народ рабочий, кое-что придумаем. Аветисов обещал люстры повесить.
Окончательно смутившийся Аветисов даже отошел в сторону.
— Ни дворцов, ни хором поблизости не видно, — оглянулся я.
— Наш дворец скрыт под ракушечником. Гляньте, товарищ военинженер. — Карцев вытянул руку в направлении развалин, под которыми виднелся обложенный камнями узкий вход. — Немцы для нас постарались. Они оборудовали бетонированный подвал. Есть там две койки и полно соломы.
В общем, настроение у тбилисских рабочих было «в норме», и это порадовало меня. Можно было переходить к другим делам, и я приказал Карцеву передать бригаду в распоряжение 44-й армии, а самому перебираться в 49-ю рембазу и начинать осваивать ремонт «тридцатьчетверок», а потом и тяжелых танков.
— А здесь к каждому из ваших рабочих прикрепите одного-двух войсковых ремонтников, пусть поучатся.
Уехал я, как говорится, с легким сердцем, хотя отлично понимал, что трудности только начинаются. Ежедневно десятки «мелочей» вставали на нашм пути и мешали нормально работать. Вот хотя бы горячая пища [18] и пресная вода. Где взять воду? На чем варить пищу? Дрова стали такой роскошью, о которой можно только мечтать. Топливо бывало в частях лишь тогда, когда фашистской авиации удавалось прорваться к Керчи и разбомбить одно-два здания. У свежих развалин сразу появлялся интендант и, словно паек по карточкам, распределял между соединениями остатки разрушенных или обгоревших деревянных строений.
В феврале частям разрешили использовать для варки пищи керосин или дизельное топливо: ими пропитывали камни из ракушечника. С помощью этого дорогого и не совсем удобного заменителя удавалось более или менее регулярно готовить горячую пищу.
Еще труднее было с водой: за ней приходилось путешествовать в тыл, за 10–15 километров. Недаром в одном из донесений политуправлению фронта военком инженерных войск батальонный комиссар Горбатенко писал, что снабжение водой «является крайне катастрофическим. Все озера с пресной водой войска выпили». В довершение всего начала подводить и погода. Сильные морозы и жестокие ветры превращали работу у танков на открытой местности в мучение. Рукавицы мешали, но без них каждое прикосновение к ледяному металлу срывало с пальцев кожу. Потом внезапно потеплело, полили дожди. Крымский суглинок, как губка впитывавший влагу, размок, дороги стали непроходимыми, и ремонтники, еще вчера страдавшие от холода, теперь насквозь промокали и увязали в грязи.
Представьте себе такую картину. Добрался ремонтник до подбитого танка. Обошел вокруг машины, а по его следам уже вспенилась желто-бурая жижа. Выпадет из рук деталь или гаечный ключ — пиши пропало. [19]
А как подступиться к ходовой части танка, когда ее прочно облепили глыбы грязи?
И все же ремонтники успешно трудились и возвращали танки в строй. Каждый понимал, что он не просто работает, а воюет, готовит победу над фашизмом.
Однажды подошел я к бригаде сержанта Александра Исаева из 49-й рембазы. Вижу, все вооружились ломами и лопатами.
— Что, в землекопов пришлось превратиться? — спросил я бригадира.
Он отер рукавом пот со лба и ответил:
— Скоро, верно, и водолазами станем. Ничего не поделаешь! Когда морозило, руки коченели, но можно было хоть под танком или у танка работать. А вчера вечером так развезло, хоть ныряй. Чистили, чистили грязюку и выдохлись, решили дождаться утра. Утром опять мороз схватил. Теперь надо вырубать машину, иначе не добраться до ходовой части. Работенка!..
— А вы пока внутри работайте.
— Внутри все исправно. Подорвалась только ходовая часть.

Распутица не приостановила боевых действий войск. С трудом вырывая ноги из грязи, шли в атаку стрелки. Утопая в размокшем грунте, двигались и танки. Но, во-первых, двигались очень медленно и часто становились мишенью для фашистских артиллеристов. А во-вторых, начались всевозможные поломки из-за чрезмерной перегрузки узлов силовой передачи. Бригада подполковника Вахрушева на 30-километровом марше от порта Камыш-Бурун до деревни Астабань потеряла, к примеру, три тяжелых танка и одну «тридцатьчетверку» только из-за технических неисправностей. Тяжелый танковый батальон майора Арканова оставил на маршрутах [20] следования четыре машины...
Ремонтники трудились тут же — на дорогах, в балках, под градом мелких бомб, под пулеметным огнем. Убитых хоронили, раненых уносили в медсанбат, а оставшиеся в живых продолжали делать свое дело и днем и ночью. К обстрелам все привыкли. Во время бомбежек отлеживались на земле или в щелях под танками и, как только чуть-чуть затихало, снова брались за работу.
А бывало, что к ремонтникам наведывались и фашистские автоматчики. Тогда слесари-монтажники, электросварщики и бригадиры бросали рабочий инструмент, хватали винтовки, гранаты и вступали в бой. И надо сказать, неплохо дрались. Однажды в районе Парпачь наши стрелки при поддержке роты танков отбросили контратаковавшего противника и заняли выгодные позиции. В этом бою был серьезно поврежден один танк. Ремонтники, двигавшиеся вслед за боевыми порядками, тут же начали восстанавливать машину.
Между тем немцы, возобновив контратаки, выбросили в наш тыл группу автоматчиков, которые просочились как раз в ту лощину, где трудились ремонтники. Первым заметил фашистов оружейный мастер комсомолец Юшков. Предупредив товарищей об опасности, он вооружился танковым пулеметом, замаскировался в стороне и внезапной очередью скосил несколько гитлеровцев. На помощь Юшкову, подхватив автоматы и пистолеты, прибежали товарищи. Они так дружно обстреливали противника, что тот не смог продвинуться вперед. А подоспевшее затем наше стрелковое подразделение уничтожило всех фашистов.
Подобные случаи бывали и в других местах. Авторитет ремонтников среди танкистов, пехотинцев и артиллеристов [21] все возрастал. Их считали уже не только «работягами», но и боевыми друзьями, которые в самую трудную минуту не подведут.
А фронт продолжал готовиться к общему наступлению. Части подтягивались на исходные позиции, еще ближе к передовой подводились и ремонтные подразделения.
Фронтовая 49-я подвижная ремонтная база выдвинулась на восточную окраину селения Семисотка, в 6–8 километрах от переднего края, и разместилась на территории бывшей МТС, от которой чудом уцелели навес и полуразрушенная кузница. Несколько подвалов стали убежищами для личного состава. Ярко проявились в эти дни организаторские способности военкома базы старшего политрука Ивана Ивановича Морозова. Он все время хлопотал, что-то добывал, стараясь создать хотя бы подобие нормальных условий для бойцов. На удивление всем, Морозов умудрился оборудовать даже... баню. Да, да, баню, что в тех условиях казалось немыслимым. Две бочки из-под горючего заменили котел, а уцелевший угол в одном из подвалов превратился в парную. Каждая ремонтная бригада по очереди мылась в этой походной бане и здесь же получала чистое белье.
Мне тоже удалось отлично помыться в «морозовской» бане вместе с капитаном Николаем Николаевичем Толмачевым.
— Не хуже, чем в Сандуновских в Москве, — заметил я, когда мы выбирались из темного подвала.
— Верно, — согласился Толмачев, — только вода немного мутновата...
Наш разговор прервали артиллерийские разрывы. Толмачев сощурился и покачал головой.
— Подобной музыки в «сандунах» не услышишь.
— И часто бывает такое?
— Вчера летали весь день. Сегодня это пока третий налет.
— А не зря ли мы так близко придвинули базу к переднему краю? — усомнился я.
— Я тоже об этом думал. И с народом советовался. Но ничего лучшего мы не нашли. Здесь хоть маленькая крыша над головой и кое-какое кузнечное оборудование. Такой роскоши больше нигде не сыщем. К тому же эвакуационных средств нет ни у нас, ни в армиях. [22]
Сюда и то с трудом доставляем машины, а если отойдем назад, совсем запаримся. Так что лучше уж здесь, под обстрелом.